Светлояр

svetloyar.wmsite.ru


Главная · Карта сайта
НОВОСТИ
13.08.16 

01.04.16 

20.03.16 

11.07.13 

06.07.13 

11.06.12 

15.10.11 

07.07.11 

24.12.08 

Николай Николаевич Оглоблин. РЕЧНЫЕ ПРОСЕЛКИ



НА ОЗЕРЕ СВЕТЛОЯРЕ

(Из путевых заметок)


I

Кто читал «В лесах» Мелышкова-Печерского, тот не забыл, вероятно, тех ярких эпизодов романа, которые развертываются в своеобразной обстановке озера Светлояра, на типичном фоне староверческой толпы, стекавшейся сюда 22-24 июня в огромном количестве. Самые грандиозные сборища происходили в ночь на 23 июня, когда «право­верные» томятся и горят от странной жажды получить желанную весточку из «невидимо­го града великого Китежа». По старообряд­ческой легенде, этот город покоится с неза­памятных времен на дне озера и продолжает жить там своей жизнью, открываясь избран­ным «очесам и утесам» людей «древляго бла­гочестия» лишь в ночь на Владимирскую...

Наблюдения Печерского и нарисованные им типы и сцены относятся к 1840-1850-м го­дам, когда жизнь, кипевшая ключом на бере­гах озера Светлого, носила исключительно старообрядческую окраску, без малейшей примеси сторонних элементов. Если и тог­да посещали озеро «православные», то, преимущественно, из тех, которые только номинально числились в господствующей церкви, а в действительности были старооб­рядцами, или же, занятые поисками «взыскуемого града», находились на перепутье от «никонианской веры» в старой. Староверы, преимущественно беспоповцы разных тол­ков, смотрели на Светлояр, как на свою, исключительную, святыню, к которой не могут и не должны подступаться никониа­не. Для последних немыслимо было тогда вступить на озере в богословские прения со староверами, и сильная «пря» шла только между представителями разных старооб­рядческих толков.

С тех пор много воды испарилось в озе­ре, и в наши дни картина светлоярских сбо­рищ резко изменилась. Теперь все меньше и меньше является жаждущих услышать в предрассветной тишине звон китежских колоколов и помолиться по обрядам старой веры, «на горах» у Светлого озера. Благода­ря дипломатическому союзу православных миссионеров с ярмарочной коммерцией Светлояр совсем «обмирщился» и потерял староверческий характер.

Эта перемена давно наблюдается, но особенно резко сказалась в последние годы, так что даже сравнительно недавние наблю­дения, например, В.Г. Короленко в очерке «Река играет», относящиеся к началу 1890-х годов, дают иную картину Светлояра, мало похожую на теперешнюю.

Разумеется, староверы и в настоящее время смотрят на озеро Светлое как на «свою» святыню и с горьким чувством оби­ды относятся к бесцеремонному вторжению православных... Староверам крайне тяжело бывать здесь в дни 22-24 июня, и с каждым годом число их уменьшается, являются же они, главным образом, для участия в прениях о вере. Моления же, происходившие прежде чуть не «под каждым деревом и кустом», те­перь крайне редки и переносятся на другие праздничные дни (29 июня и пр.). Тогда им никто и ничто не мешает молиться— ни присутствие православных и др. праздных зрителей, ни миссионерское толчение воды в ступе, ни ярмарочная сутолока, ни пикники уездной «аристократии», ни кутежи местной «интеллигентной» молодежи и тому подоб­ные совершенно новые и дикие явления, сви­детельствующие о некультурном отношении местного общества к чужой святыне...

Не знаю, когда появилась на «горах» Светлояра православная часовня и начались прения миссионеров, но духовенство почти уже добилось изгнания староверов с озера в дни 22-24 июня, хотя для самих православ­ных результат получился совершенно не­ожиданный и вряд ли желательный в целях духовенства... Так как последнее не могло предложить ничего своего в оправдание мо­литвенных собраний на озере, то православ­ные, прежде равнодушно относившиеся к старообрядческой святыни, волею-неволею стали проникаться нарочитым уважением и к Светлояру, и к старообрядческой легенде о Китеже. В прилегающих к озеру Ветлужском и Керженском краях ежегодное паломничес­тво на Светлояре сделалось для православ­ных таким же желанным и почти обязатель­ным, как и для старообрядцев. К рассказам последних о «великом Китеже» и к толкам о его значении православные чутко прислу­шиваются, равно как и к прениям, в которых миссионеры нередко основательно побива­ются старообрядческими начетчиками...

Другое наиболее яркое явление послед­них лет — участие в вольной аудитории «на горах» светлоярских представителей разных рационалистических сект — духоборов, не-моляков и др. На Светлояре послышалось живое слово народной мысли, самостоя­тельно идущей вперед, хотя робкими пока и медленными, но верными шагами. Пройдет, конечно, еще много-много лет, прежде чем бесплодные схоластические споры на бере­гах Светлояра отойдут в область преданий, но благотворное влияние новых живых веяний начинает уже и теперь сказываться за­метно. Народ пробуждается от векового сна и жадно рвется вперед, к свету...

Все эти толки о новых симпатичных явлениях на светлоярских сборищах наших дней давно тянули меня на озеро, но только в 1904 г. удалось, наконец, побывать там и присмотреться к светлым настроениям на­родной мысли, так неожиданно всплывшим вблизи стародавнего «великого Китежа».


II

Дожди, неустанно лившие весь день, приводили в отчаяние и заставляли опасать­ся, что в дни светлоярских праздников на озе­ре будет пусто и самая поездка туда окажется невозможной. Мне предстояло сделать около 20 верст с р. Ветлуги (из Варнавинского у), чтобы попасть на Светлояр, находящийся в Макарьевском у. (Нижегор. губ.).

К счастью, 22 июня неожиданно выдал­ся прелестный ясный день, тихий, безвет­ренный, без облачка на небе. Но тут явилось другое опасение, что не добудешь лошадей, так как много оказалось желающих ехать на озеро, куда уже накануне с раннего утра потянулись толпы пеших богомольцев. Не без труда, но нашли-таки лошадей: мне со спутником досталась свободная «волостная пара» (для разъездов волостного старши­ны), а для двух наших спутниц добыли одну лошаденку из соседней деревни. Выехали из с. Благовещенского в 3-м часу дня.

Возницею у спутниц был почтенный крестьянин, уверявший, что отлично знает дорогу на озеро. Мы пустили его вперед, в чем потом горько раскаялись. Может быть, он и знал дорогу, но так увлекся беседой со своими пассажирками, что скоро позабыл о роли проводника и около дер. Шурговаш  завез нас в такое место, где пришлось оста­новиться. Дорога уперлась в полевую изго­родь. .. За нею шло паровое поле, а дальше виднелась какая-то дорога.

Мы советовали вернуться несколько на­зад, в деревню Шурговаш, откуда есть поря­дочная дорога на Светлояр. Но наши спут­ницы не хотели и слышать о том и нашли другой выход, подсказанный чисто женской логикой: они приказали своему вознице ло­мать изгородь. Как мы ни протестовали, что это будет и самоуправство, и покушение на чужую собственность, словом, чистая уго­ловщина, они настояли на своем...

И почтенный прудовский крестьянин, оглянувшись кругом и убедившись, что лю­дей нигде не видно, смело принялся разби­рать одно прясло в изгороди. На помощь к нему подошел и наш кучер, молодой разбит­ной соловьихинец. Говорю ему:

- А если кто у тебя под Соловьихой станет ломать изгородь, слова не скажешь?

- Эге! Пусть-ка кто попробует дотро­нуться. Все бока обломаю...

— А здесь можно ломать?..

- И тута, ежели из Шурговаша запри­метят, да поймают нас, живым манером вздуют, за первый сорт... Надо поспешать
да удирать...

— Вот видишь... Зачем же так делать?

Но соловьихинец только рукой махнул и бросился помогать товарищу. Через 5 минут мы были на той стороне изгороди. На мое требование, чтобы было исправлено разо­бранное прясло, ветлужане отвечали отка­зом, настаивая на необходимости поскорее удирать от деревни... Того же требовали наши спутницы, только теперь раскусив­шие, в какую историю мы попали, благодаря их инициативе...


Мы торопливо выбрались на неведо­мую дорогу, въехали в лес и скоро спусти­лись в громадную низину, сплошь залитую дождевой водой. Дорога почти исчезла, и мы двигались по каким-то просекам, поля­нам, лужайкам, вырубкам, между стенами то крупного леса, то кустарниковых зарос­лей. Целый час плелись мы шаг за шагом, шлепая по воде и грязи, ежеминутно рискуя поломать наши корзинки в невидных под во­дою ямах и колдобинах. Два раза пришлось переправляться через вздувшиеся речки, и, только благодаря инстинкту лошадей мы избавились от удовольствия, если не выку­паться, то застрять в глубоких бочагах.



Владимирская церковь в селе Владимирском (2004 год)


Наконец, это мучительно бездорожье кончилось, и мы выбрались из болотистой низины на довольно торную дорогу, поднимавшуюся на возвышенное плато, на кото­ром находится с. Владимирское — цель на­шей поездки. Проехали несколько деревень, между прочим дер. Орловку, населенную переселенцами из Орловской губ. Хотя они давно поселены здесь, еще в крепостное время, но и до сих пор резко отличаются от коренных ветлужан своим обличьем, выговором, костюмом, постройками, всем складом жизни. С соседними ветлужана-ми, среди которых орловцы вкраплены (и, кажется, насильственно, по помещичьему произволу) небольшой деревушкой, они не особенно ладят.



Озеро Светлояр (2007 год)



В одном отношении орловцы основа­тельно оветлужились... Как водится, ворота у околицы Орловки отворил нам паренек, которому мы ничего не дали за услугу, но наш кучер пообещал дать ему гостинца на обратном пути. Обратно мы проезжали Ор­ловку на рассвете и забыли про обещание, но паренек помнил и нас узнал. Когда мы и на этот раз проехали, не расплатившись с ним, орловский паренек выругался такою артистическою, чисто ветлужскою бранью, что в пору было бы и завзятому бурлаку.

Мы выбрались на плато, где стали попа­даться большие группы разряженных бого­мольцев, торопившихся засветло'к Светло-яру. У всех почти были узелки с провизией, значит — они собирались провести на озере 2-3 дня.

На улицах с. Владимирского, где назавт­ра был престольный праздник и открывалась ярмарка, царило большое оживление. Толпы народа сновали к выезду на озеро и обратно в село. В каждом дворе виднелись распря­женные возки, корзинки и телеги наехавших гостей и ночлежников, занимающих на эти дни избы у крестьян. Много телег стояло и на улицах, и на лужайках за селом, по доро­ге к озеру.

Миновавши на выезде из села довольно представительную усадьбу купеческой вдовы Зеленовой, которой теперь принадлежит озе­ро Светлояр с окрестностями, мы переехали по хорошему мосту через реку Люнду и ско­ро увидели озеро. Подвигаться можно было почти шагом среди толпы богомольцев.

Я был на озере в прошлом году и теперь не узнавал его... Тогда я был здесь в простой воскресный день и встретил всего несколь­ко десятков богомольцев, которые были сов­сем незаметны на берегах большого озера и ничем не нарушали царившей здесь благо­говейной тишины и спокойствия.

Теперь берега озера, особенно южный (к селу) и западный (гористый и лесистый) чернели и пестрели от многотысячной тол­пы, шум и говор которой несся издалека, громко разносясь в посвежевшем к вечеру воздухе.

Был 6-й час дня, когда мы подъехали к Светлоярской ярмарке, расположившейся на южном берегу озера. Наши возницы не догадались объехать ярмарку и торжествен­но провезли нас по единственной ее улице, вызывая справедливое негодование толпив­шегося народа. Кое-кто уже начал поруги­вать нас, наши ветлужане не могли смолчать и отругивались очень усердно, с трудом рас­чищая дорогу среди толпы. Показались уг­рожающие жесты с обеих сторон... Но мы скоро выбрались из ярмарочной сутолоки и стали подниматься в гору, где виднелась масса экипажей.


Ярмарка была, как всякая сельская яр­марка: ряды маленьких балаганчиков, наве­сов и отпряженных телег, с разными деше­выми крестьянскими товарами и съестными припасами. Выдавались изяществом отде­лки деревянные изделия кустарей Семенов­ского уезда (лакированные и раскрашенные коробочки в форме фруктов, игрушки и т.п.) и оригинальностью берестяные «бураки» разных размеров, начиная с объема больше ведра. Позади лавочек расположились чай­ные палатки, уставленные рядами столов и скамеек. Громадные многоведерные самова­ры дымились тут без конца. Чаевавших была масса, не хватало мест за столами, и многие располагались на траве. Пьяных не было видно, но людей под хмельком встречалось довольно. Оживленная, шумная толпа, ве­село сновавшая по ярмарке, расположенной на самом берегу озера, отражалась в спокой­ных водах его причудливыми образами.

Ярмарка отделяется изгородью от рощи, что «на горах» Светлояра (на западном бе­регу озера), где находится православная часовня, а дальше, за ручьем, на лесных полянах происходят прения и моления ста­рообрядцев. Эта наиболее священная часть светлоярских берегов несколько удалена от ярмарочного шума, хотя он временами до­стигает и туда. Часть экипажей направляется за изгородь и располагается в долине ручья и дальше в лесу. Но большинство приезжих устраивается на ярмарочной стороне изго­роди, на горе, вблизи часовни, но по скату к ярмарке. Здесь и мы устроили на гребне горы свое становище и поспешили, пока было еще светло, побывать во всех выдаю­щихся пунктах «на горах». Наши спутницы торопились сделать несколько снимков из своего небольшого аппарата.






III

У раскрытых ворот загороди, сквозь ко­торые без конца двигались вереницы людей с ярмарки «на горы» и обратно, сидели в не­сколько рядов нищие, с мисочками в руках и на коленях, собирая не особенно изобильно сыпавшиеся грошовые подаяния прохожих, теснившихся в узких воротах. Нищие лени­во тянули гнусавыми голосами что-то ужас­но тягучее, сонливое, нестерпимо скучное и тоскливое. Не было охоты вслушиваться в это надоедливое пение, речитатив, да еще исполняемое так апатично, официально; я не знаю, какой «стих» они гнусавили, но, вероятно, из старообрядческого цикла — что-нибудь о Китеже и т.п. Любопытно, что нищие расположились только здесь, побли­же к ярмарке, да еще попадались у часовни в меньшем количестве, а более нигде не встречались «на горах», не рассчитывая там на поживу.

Утоптанная веками большая тропа, ве­дущая «на горы», вьется сначала по берегу Светлояра, затем спускается в лощину, по которой бежит в озеро порядочный ручей, и, переправившись через него, отлого подни­мается на крутую гору, к тому месту в лесу, где с давних времен устраиваются под веко­вым дубом моления уренских беспоповцев (Уренской волости, за р. Ветлугой), а даль­ше, на лесных лужайках собираются час­тные, любительские кружки для прений о вере. Официальные же миссионерские пре­ния происходят у часовни, к которой нужно подниматься, не переходя ручья по очень крутой и плохой тропинке, или же лезть прямо на гору, цепляясь за кусты и траву. Несмотря на довольно давнее происхожде­ние православной часовни, народная толпа не пробила туда торной тропы...


Не доходя переправы через ручей, впра­во от береговой тропы, у самой почти воды приютился под деревом небольшой столбик часовенька, подле которого суетливо вози­лись три старухи старообрядческого типа, в полумонашеском платье. Они принесли свой образ и поставили его на траве, при­слонивши к столбику, напротив поместили аналой, разложили большую старую книгу и принялись править по ней какую-то служ­бу. Одна старуха усердно читала по книге, другая, стоя подле и изображая, очевидно, хор, произносила нараспев то, что полагает­ся петь хору. Третья молилась, стоя на коле­нях в мокрой, покрытой водою траве.

Только и было их трое... может быть, это жалкие остатки одного из славных ког­да-то Керженских скитов?.. Поистине жал­кое впечатление производили эти одинокие старухи, усердно молившиеся в двух шагах от шумливой толпы, беспрерывно сновав­шей по тропе. Когда шум усиливался, мо­лельщицы сурово озирались по сторонам, не прерывая своего чтения. Иногда подхо­дили к ним из толпы 2-3 женщины, останав­ливались, клали на аналой чтицы медную монету, слушали и молились. Но большею частью старухи были одни и сами для себя правили свою службу.

Много раз пришлось в тот вечер пройти мимо этого импровизированного алтарика, а старухи не переставали молиться втроем, с зажженными свечами в наступившей тем­ноте. Так хотелось подойти к ним и расспро­сить — кто они и откуда? Но боялся поме­шать их молитве, да и не надеялся вызвать суровых старух на откровенную беседу с человеком в «немецком» платье.

Переправа через раздувшийся от дож­дей ручей, с топкими берегами, устроена безобразно: брошены два круглых, неоте­санных бревнышка — и все! Тут и днем трудно балансировать по скользкой повер­хности бревен, а в темноте прохожие то и дело срывались в ручей и болотину. Вла­делица Светлояра поскупилась устроить самый простенький пешеходный мостик... Ручей тянется издалека и подступы к нему болотистые, так что обойти его нет возмож­ности.



Часовня,около которой ведутся прения (с рисунка В.Г. Короленко)


Между тем, именно за ручьем «на го­рах» лежит центр светлоярских сборищ, и все обязательно туда направляются. Этот за­падный берег самый красивый: гора и скаты ее к северу покрыты старым, довольно гус­тым лиственным лесом, сбегающим почти до самой воды. Тут всего больше толпилось народа, покрывавшего красивыми группами и скаты горы, и подошву ее. Многие распо­ложились уже на ночлег на сырой, сильно росистой траве. Некоторые группировались около двух импровизованных у подошвы горы алтарей, состоявших из ряда икон на подмостках. Судя по тому, что тут же про­давались свечи (и ставились частью к тем же иконам, а частью уносились народом), алтари были православные, т.е. устроены от церкви с. Владимирского. Никакой службы здесь не отправлялось, но у одного алтаря стоял какой-то длиннополый чтец и что-то бормотал по книге себе под нос, кажется, акафист. Немногие слушатели благоговей­но стояли и, ничего не слыша и не понимая, только вздыхали, переминаясь с ноги на ногу, пока скука не прогоняла их отсюда...

Повыше этих алтарей приютилась ори­гинальная торговля старообрядческими «лестовками». Бойкая пожилая женщина, в полумонашеском костюме, любезно пока­зала нам весь свой разнообразный товар, от скромных кожаных четок в 5 коп. до выши­тых золотом и жемчугом, изящной работы и тонкого рисунка, ценою в 2 рубля. О послед­них лестовках она с гордостью отозвалась:

- Эти мы готовили для Бугровых и других благодетелей... Разбирают... подде­рживают нас, спаси их Христос!..

Отсюда мы повернули обратно через ручей и направились к часовне, где сейчас должны были открыться миссионерские прения.



IV

Стародавним, древнерусским духом повеяло от той картины, которая представи­лась нам около часовни...

Слева высилась эта громоздкая, неук­люжая деревянная постройка чисто сарай­ного «стиля», с высоким крыльцом главного входа, на котором сидели уставшие бого­мольцы. В растворенные двери виднелись внутренности темной часовни, освещенной мигавшими огоньками свечей, поставлен­ных перед образами иконостаса.

Из часовни то и дело спускались по крыльцу богомольцы и присоединялись к толпе, тесным кольцом окружавшей высокий деревянный помост, устроенный на площадке у главного входа.-Из окружавшего с двух сторон леса, из-под горы, от ручья и озера, отовсюду подходил народ и примыкал к кругу у помоста. Только с южной стороны площадка открыто глядит на поля с. Влади­мирского, отделяясь изгородью от того мес­та, где устанавливаются экипажи приезжих. Доносящийся оттуда шум, говор, ржание ко­ней много мешают прениям у часовни.

Но толпа у помоста сосредоточенно мол­чит, ожидая начала прений и внимательно оглядывая миссионеров, собирающихся на помосте, который возвышается над толпою почти в рост человеческий. Помост был тес­но набит духовными особами и светскими лицами. Они беседовали между собою, ви­димо кого-то поджидая, поставили аналой, разложили книги.

Среди духовных выдавались два юных, безбородых попика, с академическими кандидатскими значками, и один пожилой поп, приземистый крепыш, с упитанным розовым лицом, чисто крестьянского типа, с лысиной во всю голову. Он больше всех суетился на помосте и переговаривался со многими знакомыми в окружавшей толпе.

Соседи обратили внимание мое на это­го розового толстяка в рясе, как на лучшего местного миссионера, по происхождению крестьянина и бывшего старовера. Отка­завшись от старообрядчества, он сначала был светским миссионером, вроде тех чуек и поддевок, которые толпились на помосте, в роли помощников духовных миссионеров. Затем этот крестьянский сын добился рясы и теперь имеет хороший приход, где и почи­ет на лаврах, лишь изредка приглашаемый на миссионерские гастроли на Светлояр и другие места.


Почти все эти миссионеры в подде­вках— бывшие старообрядцы, большие знатоки разных староверческих толков, и потому очень охотно привлекаемые в ряды миссионеров. Получают они по 10 руб. в ме­сяц, не считая расходов на разъезды и проч. Впереди же многим из них улыбаются ряса и сытая жизнь приходского попа.

Мой сосед у помоста, старообрядец, силь­ный брюнет с энергичным лицом, так отозвал­ся об этих миссионерах из староверов:

- Продают себя и своих, поправши веру отцов и дедов... да к рясе подбирают­ся, как вот эта красная рожа... Знают только брюхо себе наращивать... ироды!..

Наконец, на помосте показался пред­седатель миссионерской сходки — старый протопоп из Нижнего Новгорода, и «пря» началась. Об этом почтенном старике от­зываются, как о большом знатоке старооб­рядчества. Нельзя отвергать в нем ни боль­ших знаний в этом предмете, ни широкого богословского образования вообще, но его методы собеседования и изложения не вы­держивают критики. Перед другой, чисто богословской аудиторией, он мог бы иметь некоторый успех, но здесь, среди разнооб­разной светлоярской публики, вступитель­ное слово о. протопопа, носившее характер отвлеченной проповеди, а не живого собесе­дования, было совсем неуместно и говори­лось на ветер.

Протопоп говорил на тему о необходи­мости существования церкви и о возмож­ности спасения только при ее посредстве. Тема простая, общедоступная и уместная, но развивалась она столь пространно и про­тяженно, начиная буквально «с Адама», и трактовалась с такими подробностями, что совсем пропадала для большинства слушателей. Для десятка же — другого знающих начетчиков все это было совершенно лиш­нее, чересчур известное, всем набившее оскомину, надоевшее. Против сотни старых доводов миссионера староверы могли при­вести сотню таких же старых возражений, столько же основательных и выведенных из того же общего источника...

Словом, тут предстояло толчение воды, да еще застоявшейся, заплесневелой... Тол­чение было, вероятно, интересно для не­посредственных участников обеих сторон, горевших желанием показать на людях, до какой степени виртуозности может доходить их миссионерский жар и угар, и как велики их диалектические способности. Но для слу­шателей это состязание на схоластической почве не представляло никакого интереса, и большинство стало расходиться. На место ушедших приходили новые слушатели, и, разочарованные, скоро тоже исчезали. Такая толчея шла здесь беспрерывно, но нисколь­ко не смущала почтенного о. протопопа, продолжавшего неумолкаемо говорить все так же ровно, медленно, спокойно, благооб­разно и благочинно...

Я отошел в лес покурить. Возвраща­юсь через полчаса, а протопоп все говорит и говорит без конца... Старообрядческим начетчикам, давно уже горевшим желани­ем сразиться с ним, становилось, наконец-то, невмоготу слушать эту нескончаемую канитель, когда против каждого довода его они могли представлять столько же возражений... Многие уже не сдержива­лись и вполголоса развивали соседям свои мысли, иные сцепились с миссионерами, помощниками, тщетно призывавшими к порядку и молчанию. Некоторые бесцере­монно прерывали громкими восклицаниями речь протопопа. Тот, наконец, не вы­держал спокойного тона, возвысил голос, закричал:

— Эй, ты, черная борода! Помолчи ужо! Дай мне договорить... Потом я тебя послу­шаю...

— Больно уж много ты наговорил,— проворчала про себя «черная борода» и ушла совсем от помоста, подальше от греха.

— Его не переслухашь -- подхватил другой старовер, — ишь как размазывает, тошно слухать... Аида отселева!

Я последовал их примеру, а когда через час снова заглянул к помосту, о. протопоп, к удивлению, только что перед тем закончил свое «вступительное слово», тянувшееся более двух часов... Для прений остался все­го один час, так как усталый протопоп пос­пешил прервать их, ввиду наступивших су­мерек «до завтра». И хорошо сделал, потому что прения шли бестолково и бесплодно. Несколько ораторов из толпы разом высту­пили с своими возражениями, вопросами, недоумениями, на которые и с помоста пос­лышались ответы разных лиц: одному отве­чал протопоп, другим попы, третьим мис­сионеры в поддевках. Произошло всеобщее бестолковое галденье, распространившееся на всю толпу, где также происходили отде­льные схватки между староверами и люби­телями из православных. Слушать тут было нечего: все вертелось на схоластических тонкостях старых пережеванных вопросов о выведенных яйцах...

Протопоп скоро исчез совсем, но попы и светские миссионеры, разойдясь с помоста, направились в лес «на горы» а там, разбив­шись по кружкам, продолжали до позднего вечера свою миссионерскую службу. Туда я направился.




V.

Переправившись через ручей и подняв­шись на гору, я скоро нашел в лесу обшир­ную поляну, покатую к долине ручья. На поляне там и сям разбросаны купы деревьев и отдельные великаны-дубы, под которыми собирались кружки собеседников, чувство­вавших себя здесь гораздо свободнее и воль­готнее, чем у часовни. Сюда-то направились и миссионеры, тоже видимо почувствовав­шие себя нараспашку вне надзора почтенно­го о. протопопа.

Толстый поп-крестьянин, бывший ста­ровер, буквально распоясался, распахнул и рясу, и подрясник и удобно уселся на траве, прислонившись к дубу. Вечер был прохладный, но поп все время вытирал пот, обильно проступавший на его красном, лоснящемся, круглом, как полная луна, лице и огромной лысине. Поп или просто отяжелел от не­привычного теперь для него моциона, когда взбирался на гору, или плотно покушал перед беседою, но его видимо клонило ко сну, и под конец он стал бесцеремонно позевывать...

Участвовал он в прениях крайне не­брежно, явно неохотно, говорил деревян­ным тоном, сонливо отбывая неинтересную теперь для него миссию, официально на него возложенную. Но волею-неволею на каждом шагу в нем прорывался большой знаток дела, отлично знающий все тонкости своих противников, способный их побивать их же оружием. В литературе предмета он оказался отличным начетчиком, с громад­ною памятью: цитатами так и сыпал на каж­дом шагу, произнося на память огромные тирады из св. Писания, отцов церкви и ста­рообрядческих писателей.

Для миссионерских целей это золотой человек, настоящий кладезь старообрядческой премудрости... Недаром его перемани­ли и поторопились наградить рясой. Но эта же ряса его и погубит: человек еще средних лет, в расцвете сил, он уже опускается под влиянием сонных условий сытой поповской жизни... Узкие цели последней у него уже, видимо, доминируют над миссионерскими задачами.

Все его большие знания и незауряд­ные диалектические способности только временами мелькали и проскальзывали в его речах, когда противники уже чересчур припирали его к стене и даже поднимали на смех, если поп начинал лукаво отлынивать от прямых ответов на резко поставленные вопросы.

Один замечательно толковый и знаю­щий старообрядческий начетчик, молодой рыжеватый парень, типа мастерового, по молодости очень самолюбивый, как банный лист, привязался в одном месте к увильнув­шему в сторону попу и бесцеремонно закри­чал ему:

— Нет, ты нас не морочь!.. Ты не с ба­бами тут толкуешь... Что виляешь хвостом? Ты дай нам прямой ответ...

Поп встряхнулся и одним духом выпа­лил своим сдобным пришептывающим го­лосом огромную тираду из какого-то «отца церкви», впрочем — прескверно, скорого­воркой, словно «переучил» текст. Его за­ставили поспорить, и он снова отбарабанил точно так же. Многие не разобрали и ниче­го не поняли, но рыжему староверу цитата оказалась знакомою, и он блистательно стал доказывать, что поп отводит вопрос в сторо­ну, что цитата его к делу не относится, и он старается затушевать ею очень щекотливый вопрос, очутившись на опасной для попа почве... Дебатировался пресловутый вопрос об антихристе, и старообрядцы очень искусно и смело вели дело к тому, что «ан­тихрист давно уже пришел и обретается в господствующей церкви»...

Вообще, публика бесцеремонно отно­силась к этому жирному попу, как к своему недавнему собрату-крестьянину. «Тыкали» ему все обязательно, даже самые молодые парни, тяжеловесно хлопали по плечу, де­ргали за рясу, прерывали на каждом шагу, не слушали, смеялись в лицо, когда противни­ки прижимали его к стене и поп вилял в сто­рону, уклоняясь от решительных ответов.

Такая бесцеремонность страшно не нравилась попу, и только природное добро­душие удерживало его от вспышек гнева, но он старался всячески поддержать свое колеб­лющееся достоинство... Он принимал раз­ные позы, приосанивался, возвышал голос, прибегал к сомнительной жестикуляции. Он никак не мог взять надлежащий тон с людь­ми, желавшими обращаться с ним за паниб-рата, против чего он в душе протестовал, но выразить протеста не умел... И он сам вдруг пускался в сомнительные шуточки с окружа­ющими, дружески хлопал иных по плечу, с другими заговаривал об их домашних делах.

Мне казалось, что ему чувствуется здесь, в своей теперешней роли, далеко не по себе... Это сказывалось и в его неровном поведении — то в излишней суетливости и развязности, то в полной апатии и сонливос­ти, в беспокойном блеске его глаз и в неуве­ренной подчас речи. Разумеется, никакой физической опасности он не чувствовал, ок­руженный свитою из светских миссионеров, да и в окружающей толпе видел не одних противников, но и сторонников.

Но... не мог же он забыть, что так не­давно еще он сам был в другом лагере, в том самом, против которого теперь воевал!., Точно так же и он приходил тогда «на горы» Светлояра, чтобы постоять пред «никониа­нами» за свою «старую веру», и стоял за нее твердо, горячо, убежденно. Считался он од­ним из столпов старообрядчества, и первым насмеялся бы над тем, кто тогда напророчил его теперешнюю судьбу...

Может быть, и сейчас в окружающей толпе он видел прежних своих соратников и единомышленников, хорошо знал, как они относятся теперь к нему... Да они в своих ре­чах нисколько и не скрывали презрительного отношения к нему, как к ренегату. Из толпы нередко вылетали самые оскорбительные за­мечания насчет этого ренегатства и не могли не долетать до его чуткого, настороженного слуха. Да и помимо того, достаточно было взглянуть в разгоревшиеся лица староверов, в их устремленные на попа взгляды, полные ненависти, чтобы понять, какая глубокая пропасть лежит теперь между этими людь­ми, когда-то так близкими между собою.

Потому, может быть, поп и уселся на земле, чтобы не встречаться с этими страш­ными для него, укоризненными взглядами, чтобы не видеть этих, когда-то дорогих ему лиц, а теперь пылавших бесконечною не­навистью. Потому, может быть, и речи его были порою несвязны, часто неубедитель­ны, всегда небрежны, ленивы, апатичны. Он, видимо, торопился поскорее отбыть навязанную ему службу и уйти на покой от мучительных воспоминаний о прошлом, от тягостей настоящей минуты.

Тут чуялась трагедия, — и жирный поп с круглым бабьим лицом вызывал невольное сожаление... Что таится в его душе? Какою ценою купил он свое настоящее «благопо­лучное» существование? Не тяготит ли оноего хотя временами? Не ложится ли иногда на его плечи тяжелым бременем эта легко­весная ряса так несуразно облегающая его кряжистую крестьянскую фигуру?!.

Все это невольно проносилось в моей голове, когда я всматривался и вслушивался в происходившее перед моими глазами. Ка­кою патриархальностью веяло от всей сце­ны!.. Под старым развесистым дубом сидел кряжистый поп, подле него расположились на земле миссионеры в поддевках и неко­торые из публики, а кругом стояла тесным кольцом большая толпа такая чуткая и от­зывчивая ко всему, о чем тут говорилось.

Хотя прения шли на схоластические и давно пережеванные темы, но сколько здесь в толпе было кипучей страсти, бодрого за­дора, здорового смеха, тонкой иронии... Какие прирожденные ораторы тут выступа­ли, какие тонкие диалектики обнаружива­лись, какие глубокие критики открывались среди этих сермяг, чуек, поддевок!.. Горько и обидно до слез становилось, что вся эта масса кипучей народной энергии целиком и зря уходила в пережевывание старой мер­твечины, вместо того, чтобы продуктивно работать над новыми вопросами жизни, ко­торых у них непочатый угол и которых со всех сторон трепетно объемлют нас и ждут решения...

А здесь эта средневековая картина пре­ний о вере, да еще на такие узкие темы — об антихристе, о «седьми просфорах», о «хож­дении посолонь», о троеперстии и двуперс­тии и т.п. Больно было за этих богато наде­ленных людей, не нашедших еще пока, и не по своей вине, более глубоких и жизненных предметов для собеседования... Однако, как увидим ниже, вопросы о жизни начинают уже понемногу пробиваться и на Светлояре.




VI

Над обширною поляною, где происхо­дили прения, спускались глубокие сумерки, когда поп-крестьянин оборвал свою беседу, откладывая ее до завтра, и исчез как-то неза­метно, словно крадучись от людей... Если около этого попа веяло чем-то трагическим, то в другом кружке, где вели прения молодые по­пики академисты, было много комического.

Среди небольшого кружка, все более и более таявшего, стояли те юные, безборо­дые, страшно волновавшиеся попики, как беспомощные галчата среди стаи соколов... Они были в чистеньких, новеньких рясочках и очень хлопотали о том, чтобы не замарать их: не садились на землю и все отодвига­лись от напиравшей на них публики, ста­равшейся стать поближе, чтобы вслушать­ся в их тихие, робкие, бледные речи. Оба попика очень заботились, чтобы все около них было «в порядке», чтобы публика сто­яла тихо и благоговейно, не прерывала их, а главное,— чтобы не напирала и не мяла их рясок... Устроивши порядок, попики на­чинали говорить, толпа придвигалась к ним, теснилась и — опять приходилось преры­вать речь и снова восстановлять порядок и т.д. и т.д. Они обнаруживали удивительный вкус к полицейским обязанностям...

Говорил, собственно, один попик, а другой стоял позади и буквально подска­зывал, как добрый товарищ, вполголоса, первому, когда тот заминался или начинал нести чушь. Оба обнаруживали «ужасную ученость», позаимствованную из недавно пройденного курса «обличительного бого­словия», который они добросовестно вы­зубрили, что называется, «на зубок», отчего часто сбивались, путались, теряли всякую нить, пока соединенными усилиями не выходили на торную дорогу академической премудрости. Попик до того вызубрил ака­демический курс, что даже выпаливал иног­да подстрочные «примечания», состоявшие из самых добросовестных библиографичес­ких указаний на литературу предмета и т.п.

И этот «ученый багаж» предлагался на горах светлоярских и подносился простому народу, жаждущему совсем другой пищи!.. На лицах всех слушателей было написано полное недоумение: зачем эти галчата при­шли сюда и пыжатся над чем-то совсем не­нужным, лишним, смешным здесь?! Более опытные люди с усмешкою и сожалением глядели на юнцов в рясах, слушали их минут пять и уходили прочь. Не знаю, дождались ли незадачливые попики «прении» с старо­верами? Вряд ли... Кому была охота палить по воробьям из пушек и учинять «избиение младенцев»?!

Вот и все, что «наработали» отцы мис­сионеры, с их помощниками в поддевках, за первый день (22 июня) светлоярских празд­ников. Судя по такому началу, и в следую­щие два дня деятельность их не могла быть продуктивнее, отдавала тою же казенщи­ною, формализмом, службою...

Не то, решительно не то происходило в тех совершенно частных кружках, где бесе­да и прения шли без всякого участия мисси­онерской братии. Здесь жизнь кипела клю­чом, и страсти разгорались открыто, хотя и здесь дебатировались преимущественно схоластические вопросы. Тут бились совер­шенно равные стороны, стоявшие на одной и той же почве, и одинаково заинтересован­ные преследованием одной цели—добытая истины, доступной их пониманию. Никаких сторонних целей здесь не преследовалось: тут не было ни мундиров, ни службы, ниразъездных, ни суточных... Здесь брат шел на брата и по-братски высказывал все, до са­мого дна души, ничего не скрывая и не при­крывая никакими дипломатическими сооб­ражениями и китайскими приличиями.

Обе стороны — и старообрядческие на­четчики, и православные любители божест­венного — выдвигали почти равные силы, но нравственный перевес все-таки был на стороне первых, преобладавших, к тому же, и в количественном отношении.

Последнее обстоятельство иногда обна­руживалось совершенно неожиданно. Иной кружок казался состоящим в большинстве из православных: так апатично, по-види­мому, слушатели относились к громовым речам оратора-старовера... Как вдруг ка­кое-нибудь острое словцо или смелая иро­ническая выходка по адресу православных разбивали апатию слушателей, и они почти поголовно выражали вслух нескрываемая симпатии оратору.

В одном кружке шла прежаркая пропо­ведь о великом вопросе насчет просфоры: на 7-ми просфорах следует служить обедню или на 5-ти?.. Кругом стояла самая серая, сермяжная публика, поражавшая своим сон­ным видом. Мне это казалось вполне естест­венным: вопрос был страшно скучный. Но я недоумевал: почему же они не расходятся?.. Как вдруг вся толпа, как один человек, го­мерически захохотала, услышавши дерзкий отпор старовера, бросившего православно­му замечание:

— Да у вас ведь нет ни одной настоящей просфоры!..

Какой злой иронией осветились лица староверов, когда их ораторы пускали лука­вые намеки на то, что антихрист уже сидит в господствующей церкви, как распространялись о «бесовской прелести», так неожидан­но проявившейся в последние годы в этой церкви и проч.

И среди православных попадались не­дурные, толковые ораторы. Мои знакомые ветлужане были до крайности поражены, когда увидели среди ораторов одного круж­ка двух крестьян (православных) из дере­вень Прудовки, Песочной. Это были самые заурядные серые крестьяне, ничем особен­ным не выдававшиеся в своем миру, кроме того, что они считались любителями почи­тать «божественное» и потолковать о нем. И вдруг, на Светлояре, они оказались такими хорошими ораторами, дельными и довольно знакомыми даже с некоторой богословской литературой. Это был их первый дебют на озере, и очень удачный.

Но иные православные ораторы пора­жали чисто детскою наивностью доводов в защиту господствующей церкви. Очень насмешил публику один ветхий, добродуш­ный старичок, упиравший на материальное богатство этой церкви, как на доказательс­тво ее истинности... Он ссылался на бога­тые храмы, высокие колокольни, образа в драгоценных окладах, тысячные колокола и т.п. Распространялся он также о «пилатах ума», гнездящегося в православной иерар­хии, уверяя, что митрополитов здесь выби­рают «из тысячи архиереев» и т.п. Конечно, болтливый старичок успеха не имел, выслу­шали его детские доводы и отвернулись.

Староверки не участвуют в прениях, хотя известно, что между ними встречают­ся замечательные начетчицы, наставницы и руководительницы многих старообряд­ческих общин разных толков. Даже среди слушателей прений женщины очень редко попадались.


Когда я стоял подле того кружка, где распинался на церковь болтливый старичок, ко мне вдруг подскочила худощавая женщи­на, в одежде скитницы и заговорила слезли­вым голосом:

— А у нас икона плачет... Как быть беде, так и плачет... так две слезинки и ка­тятся. ..

— Где это у вас? — спрашиваю ее. —В Семеновском уезде, в деревне... Так перед бедою и плачет, так и заливается...

Видя, что ее сообщение о чуде не произ­вело никакого эффекта, и никто из толпы не стал расспрашивать о подробностях, скитни­ца отошла от нас и приблизилась к стоявшей в сторонке группе женщин, где и застряла на этой благодарной для чудес почве...



VII

Самая горячая и страстная пря шла в тех кружках, где сталкивались староверы или православные с представителями рациона­листических сект, одинаково враждебных и тем, и другим. Казалось бы, ради борьбы с общим врагом православные и староверы могли бы соединиться и дружно напасть на него сообща. Но нет! Между теми и другими издавна легла такая глубокая пропасть, что ни о каком даже временном союзе тут не мог­ло быть и речи. Когда с «немоляком» боролся старовер, православные молчали, хотя в душе были на стороне старовера, и обратно.

Когда я в первый раз, еще засветло, пришел на эту поляну, уже издали заметил большой круг и услышал громовой голос, разносившийся далеко вокруг. В блестящей, плавной горячей речи слышалось страст­ное возбуждение и глубокая убежденность оратора в непререкаемой истинности того, о чем он так проникновенно говорил. Я ни минуты не допускал, чтобы эти страстные речи могли касаться «7 просфор», или дву­перстия и т.п. грошовых тем, и не ошибся.

В центре самого большого круга, боль­ше которого не было на поляне, могучий голос оратора громил внешнее, наружное богопочитание и взывал к внутреннему, «в духе и истине»...

Если где на Светлояре, то всего боль­ше здесь я пожалел, что нельзя прибегнуть к записной книжке и внести в нее хотя бы отрывки живых и характерных речей этого блестящего оратора. При массе получен­ных здесь впечатлений нечего было рассчи­тывать на собственную память, а записать что-либо на месте решительно немыслимо: публика сейчас обратила бы внимание на за­писывающего и потребовала бы прекраще­ния записей, увидевши в этом деянии что-то полицейское, розыскное... Оттого и прихо­дится передавать сущность речей в самых сжатых, общих выражениях, дающих лишь голый скелет живой мысли, развивающейся тут так свободно, рельефно и своеобразно, в типичных формах народной речи.

Оратор был головою выше толпы и уди­вительно напоминал решительно всем обли-чием одного известного артиста московской оперы: такая же высокая, сухая и мускулистая фигура, такое же худощавое лицо с тонкими чертами энергичного брюнета, только с боль­шой бородой, даже такой же резкий басовый голос с расшатанными, дрожащими нотами. Манеры его были резки и угловаты, но это шло к нему и не портило общего впечатления от таких же резких и страстных речей его.

Окружающая толпа была поражена необычными здесь речами, громившими показную обрядность в религии и всякое фарисейство в жизни. Толпа чутко слушала, но, как ко всему новому, относилась крайне настороженно, боязливо... Для многих слу­шателей, знакомых с немолячеством, было несомненно, что перед ними немоляк. Но сам он, когда к нему обращались чуть ли не с прямым запросом: «рци ми, чадо, како ве-руеши?..», — настойчиво уклонялся от пря­мого ответа и решительно отвергал кличку немоляка, какую все ему давали. Очевидно, скрывал он свое немолячество только по­тому, что оно еще не приобрело прав граж­данства на светлоярских горах.

Главный его оппонент, вышеупомяну­тый рыжий старовер, сгорая от нетерпения узнать, к какому толку принадлежит оратор, брякнул раз такое замечание:

— Знаем мы вас!.. Вы под кустами вен­чаетесь ... сегодня с одной, завтра с другой...Вот ваша вера! Слыхали и мы...

Брюнет вспыхнул от негодования и за­говорил, подступая к рыжему и угрожающе жестикулируя:

- Ты слышал звон, а не знаешь, где он... Про кого ты говоришь? Ежели про меня, так врешь!.. Могу свидетелей, сколько хошь, призвать, что я венчался в соборной церкви г. Семенова и живу со своей закон­ной женой...

Рыжий парень не унимался и продол­жал вышучивать духоборов, немоляков и др. сектантов, отвергающих внешнюю об­рядность. Немоляк заговорил взволнован­ным голосом:

— Что ты травишь? Что пришел тра­вить?! Так гусей травят... а людей грех так травить!..

Вообще, рыжий старовер, так удачно оппонировавший попу-крестьянину в схо­ластических вопросах об антихристе и т.п., тут, по живому вопросу, поднятому немоляком, оказался ниже всякой критики: вер­телся вокруг да около, ни до чего толком не договариваясь, придираясь к словам и, видимо, не понимая сущности речей про­тивника. А этот вел свое дело блистательно, с убеждением и чувством пророка, скорбя­щего, что его не понимают v. Можно было залюбоваться и его вдохновенным лицом, и выразительными, горящими глазами, и страстными речами...

Но скоро он понял, что «мечет бисер» со­вершенно напрасно, что и рыжий старовер, и другие, еще более слабые оппоненты не до­стойны его внимания, — и он вдруг как-то сразу опал в своем проповедническом жаре и стал апатично относиться к возражениям. Рыжий в конце беседы попрекнул его: - Ты не по евангелию говоришь...

—А ты по евангелию?

—А ты по евангелию?.. — и т.д., раз попяти каждый из них повторил этот укориз­ненный вопрос, и после того они разошлись.
Уходя, рыжий пообещал назавтра «притащить гору книг», надеясь при их помощи победить противника и как бы сознаваясь тем, что сей­час он слаб и неубедителен. Немоляк ничего на это не ответил, хорошо зная, какие книги
притащит старовер и как по ним будет дока­зывать... Для немоляка существенны были не эти отжившие книги, покрытые вековою пылью и поблекшие от времени, а живой го­лос разума и совести, который еще так слабо раздается на берегах Светлояра и вызывает пока не столько сочувствие, сколько недоуме­ние. Но судя по углубленным в раздумье ли­цам слушателей, расходившихся с этого круга, не одно зерно из речей немоляка упало тут на благодарную почву и даст здоровые ростки...

Такое же благотворное влияние оказы­валось и в других кружках, где дебатировались не схоластические церковные опросы, а чисто житейские, хотя и на религиозной отчасти почве. В одном, например, кружке трактовался вопрос о разных требованиях нравственной жизни, в другом — о вреде пьянства, в третьем — об омерзительности «матернаго слова» и т.п.

Особенно сильное впечатление произвел один симпатичный седой старик, очевид­но, из духоборов, который так трогательно и задушевно, в живых образных картинках, восставал против жестокого обращения с животными — «нашими друзьями и помощ­никами». .. Видно бьшо, как это живое слово неотразимо запечатлелось в сердцах слуша­телей: все расходились оживленно и сочувс­твенно беседуя об услышанном и благодаря от души старика «за правду, что он молвил»... Один из слушателей сделал такой вывод:

— Скотов своих мы не милуем, а сколь часто сами бываем хуже всяких скотов!..

Все это были новые, живые слова, на­чавшие лишь с недавних пор раздаваться на Светлояре. Эта свежая струя еще чуть-чуть пробивается здесь, но будущее, конечно, за нею, а не за тою схоластическою стороною, которая и на Светлояре уже доживает свой век и готовится уступить место новым вли­яниям.



VIII

На той же большой поляне, где про­исходят прения разных кружков, в южном конце ее, на склоне к долине светлоярского ручья, расположилось единственное (в этот день) мольбище старообрядцев, именно уренских беспоповцев. Тут, на их обычном с давних времен месте, под старым дубом и несколькими кустами, поставлен был ряд привезенных икон, очень старинных, иные в серебряных окладах. Перед этим своего рода иконостасом установили подсвечники и аналой с книгами, за которым стоял, чи­тал и делал возгласы мужчина средних лет, в длинной поддевке. Подле него располо­жился хор скитниц, из 4-5 женщин, доволь­но согласно гнусивших «древле-отеческое» пение, в ответ на гнусавые возгласы своего наставника. Тут же вертелись, прислуживая ему и около образов, несколько молодых скитниц, а группа постарше стояла впереди молящихся.

Среди последних были исключительно женщины, усердно выстаивавшие долгие часы продолжительной службы. Они зорко следили за всеми движениями стоявших впереди скитниц и неукоснительно следо­вали их примеру: словно по команде крес­тились, отвешивали то поясные, то земные поклоны, становились на колени и прости­рались по земле, затем все разом вскакивали и т.д. Это были чисто машинальные движе­ния, преследовавшие одну цель — соблюс­ти «букву закона» до последней степени скрупулезности. Подстать этим заученным, мертвенным движениям было и монотонное гнусавое чтение наставника, и деревянное пение скитниц, и одеревеневшие лица всей небольшой паствы, видимо отбывавшей са­мое скучное, но неотвратимое дело своей жизни...

Но вся эта сонная группа поражала своеобразностью — на роскошном фоне ве­кового дубового леса, в двух шагах от бив­шей ключом жизни в собравшихся вблизи кружках собеседников... И недаром один нижегородский доктор, притащивший на Светлояр огромный фотографический ап­парат, собирался, в компании с ветлужским доктором, увековечить снимком уренскую группу молящихся старообрядцев. Но до­ктора потерпели полное фиаско.

С большим трудом приволокли они на гору аппарат, выбрали самую удобную пози­цию, установили камеру и уже собирались снимать, как вдруг заметили в толпе моля­щихся большой переполох. Служба оборва­лась. Начетчик и еще несколько старообряд­цев подскочили к докторам и решительно запротестовали, обращаясь к нижегородцу:

— Убери свою машину!.. Мы тебе не позволим изображать нас, мы не желаем этого... Ты мешаешь нам молиться!.. Если не бросишь, мы сейчас пойдем жаловаться. Самому царю пожалуемся, пошлем теле­грамму. .. Он разрешил нам молиться, а ты мешаешь!.. Теперь вот кровь на войне про­ливается, нужно молиться, каяться в грехах, а ты тут приволок свою машину... Убери сейчас!..

Как ни уговаривали доктора, что они сделают снимки лишь для себя и не пустят их в обращение, старообрядцы решительно уперлись на своем. Стала собираться толпа, также неблагосклонно отнесшаяся к затее докторов. Замелькали угрожающие жесты, послышались угрозы поломать «чертову ма­шину».. . Доктора, разумеется, отступили и ограничились (как и наши спутницы, имев­шие маленький аппарат) снимками в других местах более невинных предметов — видов озера, ярмарки и т.п.

Один из докторов, рассказывая мне об этой стычке со староверами, очевидцем ко­торой я не был, возмущался такою «коснос­тью» и «варварством» протестовавших про­тив фотографирования... Но я, признаться, ничего подобного здесь не вижу, и ставя себя на место старообрядцев, нахожу, что и я, и всякий поступил бы, вероятно, точно так же хотя бы и по другим несколько мотивам, если бы неведомые любители вдруг захоте­ли, не испрашивая разрешения, снять меня с моими близкими друзьями в какой-нибудь интимной нашей обстановке. Простое при­личие и чувство деликатности требовали, чтобы доктора предварительно испросили согласия тех, кого хотели снимать. Вмес­то того они отнеслись к молящейся группе староверов, как к молчаливой природе, у ко­торой никто разрешения не спрашивает, что бы ни проделывал над нею...

Я подошел к уренскому молению, когда вся эта история с докторами закончилась, и уренцы спокойно молились. Снявши шляпу, я стал в задних рядах молящихся и долго тут стоял, никем не тревожимый, хотя соседки косо на меня посматривали и сам начетчик несколько раз оборачивался в мою сторону. Что такое они «правили» — точно не могу сказать, но похоже было на заутреню, с до­бавлением акафистов и разных вставочных чтений, как полагается по чину монастырс­кого устава. Очевидцы говорили, что служба уренцев тянулась часов пять, и закончилась в глубокие сумерки.

Это была единственная крупная группа (до 50 человек) открыто, с полным «оказа-тельством», молившихся старообрядцев. А прежде, говорят, такие моления «на горах» попадались «на каждом шагу, под каждым деревом»... Теперь мало молятся, но боль­ше рассуждают о вере.

Уренские скитницы, покончив свою службу, не стали отдыхать, а сейчас же за­нялись другим делом: отойдя от своего ал­таря несколько в сторону, уселись кружком на траве и затянули нескончаемое пение каких-то стихов о «пресветлом озере Свет-лояре и о чудном граде великом Китеже»...


Одна певица следила по рукописной книге за пением и вела его, а остальные ей подпе­вали. Пение было монотонное, в унисон, но чуточку поживее, чем во время службы, да и посодержательнее. Группа слабо освеща­лась колеблющимся пламенем нескольких восковых свечей, перебегавшим по утом­ленным лицам певиц, тогда как стоявшая вокруг толпа слушателей оставались в пол­ной тени.

Пение вдруг оборвалось. Какая-то ста­руха из скитниц властным голосом замети­ла «уставщице», ведшей по рукописи пение, что они «не так поют» — что-то «пропус­тили». Та заметалась, стала оправдываться, перелистывала рукопись и должна была со­знаться в пропуске, не знаю уж — вольном или невольном... Старуха досадливо кряк­нула на такое нарушение «чина» и велела петь пропущенное.

В другом соседнем кружке, также состо­явшем из женщин, одна из них читала, при свете восковой свечи по рукописи известное «сказание о граде великом Китеже».

Таким образом, хранительницами древ­них старообрядческих заветов на Светлояре оказываются преимущественно женщины, не смущающиеся ни вторжением «никони­ан», ни ярмарочной сутолокой, ни другими новыми явлениями светлоярской жизни. Но и женская охрана этих заветов в дни светло-ярских праздников с каждым годом стано­вится все слабее и в качественном, и в коли­чественном отношениях.



IX

Один из старых заветов, предъявляемых на Светлояре «к людям древляго благочес­тия», рекомендует им оригинальный прием для того, чтобы войти в сношения с невидимым градом Китежем, живущим на дне озе­ра... Они должны прилепить к щепочкам зажженные восковые свечки и пустить их на озеро. В Китеже-де заметят эту иллюми­нацию и «возрадуются зело», что правовер­ные на земле еще сохранились и не забыли китежан...

Такое объяснение светлоярских огней дал мне один ветхий старик (существуют и другие версии), которого я встретил поз­дним вечером в лесу около большой поля­ны. Он сидел на гребне горы и восхищался действительно живописной картиной: да­леко внизу мелькали сквозь листву дерев маленькие огоньки, медленно колыхав­шиеся по зеркальной поверхности озера, сосредоточиваясь у южного берега (около ярмарки).

Но огоньков было очень немного — не более сотни, и старичок плакался, что с каж­дым годом их становится меньше и меньше, а он помнил, как в былое время огоньки, по его словам, плавали по всему озеру, от края до края: «Столь много их бывало, как божь­их звездочек на небе»...



На берегу озера (2007 год)


Другая полоса редких огоньков тянулась по берегам почти круглого озера: это также исполнялся светлоярский завет -- обойти озеро три раза, с зажженною свечой в руках.

Простившись с седеньким старич­ком, как-то по-детски охавшим об «упадке древляго благочестия», я спустился с горы и хотел обойти озеро, но дошел только до «святого ключа» (колодец на береговой тропе, с отличной водой) и должен был от: казаться от своего намерения. Дальше шла болотистая низина, и в других пунктах бе­рега попадались топкие места, еще более засыревшие после недавних дождей, да и остальные берега были покрыты страшно росистой травой.

А между тем находились охотницы, со­вершавшие «для ради спасения души» та­кой подвиг: они, на коленях проползали три раза вокруг озера по такой мокроте и грязи, т.е. делали в этом неудобном положении до 10 верст!..

Одна такая несчастная старуха, добро­вольно взявшаяся за этот подвиг, страшно измученная, еле дышавшая, загрязнивша­яся и оборвавшаяся, попалась на глаза вы­шеупомянутому нижегородскому доктору, имевшему стычку с уренцами. Почтенный доктор в первый раз очутился на Светлоя-ре, всем восхищался, все его интересовало, трогало, но постоянно попадал он впросак и натыкался на разные истории, которым не предвиделось конца...

Увидевши изможденную старуху, док­тор — не знаю что вообразил себе и, по профессиональному человеколюбию, бро­сился помогать страждущей, собираясь уже поднять ее на ноги. Старуха окрысилась и сердито закричала:

— Не тронь! Я тебе не мешаю, и ты мне не мешай...

- Видно, бабушка, много нагреши­ла... — не сдержался доктор.


— Считай, батюшка, своя грехи, а мои нечего... — отозвалась старуха и поползла дальше.

Попадались немногие купающиеся в озере (с берегов оно мелкое и зараста­ет травою), тоже по завету отцов — «для омовения грехов». Впрочем, отцы и матери предпочитают возлагать эту обязанность на ребят обоего пола, до грудных младенцев включительно.

И тут злополучный доктор налетел на историю... Он напустился на одну молодую мать, купавшую годовалого ребенка в хо­лодной воде озера, когда солнце уже зашло и в воздухе веяло прохладой. Женщина, со своей стороны, набросилась на доктора, за­являя, что он «суется не в свои дела» и до­казывая, что «в святой воде» простудиться нельзя...

Злоключения доктора кончились тем, что он «очень выгодно» купил на ярмарке, за 2 рубля, «старинную рукопись», за кото­рую сам торговец требовал только 3 руб­ля. Рукопись оказалась новейшим списком (половины прошлого века, если не новее) известнейшего «сказания» о Светлояре и Китеже...

Когда я возвращался в 12 часу ночи с горы, где происходили прения, весь скат к озеру был усеян телами спящих и дрем­лющих, улегшихся тут по традиции, как располагались деды и прадеды. Но послед­ние приходили сюда не спать, не дремать, а бодрствовать в ночь на 23 июня, в ожидании вестей из града Китежа — звона его колоко­лов и пения его иноков... Теперь же крайне редки были бодрствующие группы: кое-где они попадались в тиши, подальше от наро­да, и шепотом вели божественные беседы, или слушали сказания о Китеже, выученные многими наизусть, или другие поучитель­ные истории из цикла старообрядческих ле­генд. Эти немногие группы состояли боль­ше из староверов, редко из православных, большинство которых предпочитали мирно почивать по соседству с Китежем, собира­ясь с силами на завтрашний престольный праздник и ярмарку в с. Владимирском.

На большой поляне прения прекрати­лись около полуночи, но моление уренцев возобновилось и тянулось до рассвета.'

Раньше приходилось слышать, будто свет-лоярские ночи стали превращаться в недавнее время в «Ярилины ночи», с их разгулом и раз­вратом. Но очевидцы, посещавшие Светлояр в последние годы, решительно это отвергают, и я охотно к ним присоединяюсь, по крайне мере относительно ночи на 23 июня, когда решительно нигде нельзя было встретить ни­каких безобразий, кроме «пикников» уездной знати. Простой же народ вел себя безукориз­ненно, подавая тем отличный пример мес­тной «аристократии» и «интеллигенции», к сожалению, ему не следовавшей...



«Тихо было на озере, и на берегах его, и «на горах»


Может быть, в следующие дни, под влиянием престольного праздника, сопро­вождающегося обязательным пьянством всего села и его гостей, и вследствие ярмарочного разгула, на светлоярских берегах толпа становится несколько разнузданнее и пьянее. Но 22 июня и в ночь на 23-е т.е. в самые уважаемые часы на Светлояре ни раз­нузданности, ни пьянства не встречалось. В лес, за большой поляной иногда попадались отдельные парочки, но они торопились ухо­дить подальше от центра сборищ и никому не мешали, составляя редкие исключения.



X

Около полуночи я вернулся к нашему стану, где застал чаепитие. У фельдшера, приехавшего с докторами, нашелся самовар, за которым хозяйничали наши спутницы. Кучера разложили костер, где грелись, и мы, и все, кто хотел из проходящих. Ночь была очень холодная и желавших погреться явля­лось немало. Все без церемонии подходили к нашему и другим кострам, присаживались на корточки, не спрашивая ничьего позволе­ния, и грелись, сколько хотели. Некоторые укладывались подле чужих костров и дре­мали, а иные засыпали, под шумный говор чаевавших и кутивших кружков «чистой публики».

Эта патриархальная простота произво­дила очень милое впечатление своею бес­притязательностью, но я искренно пожалел тех крестьян, которые не дремали и не спали у наших костров, а подходили с намерением и погреться, и послушать — «о чем говорят господа». Увы! Лучше бы они не подходили: ничего серьезного и поучительного не было в речах «господ», собравшихся покутить у Китежа, а неприличного и даже возмути­тельного было немало...

Кружки «чистой публики» вели себя че­ресчур нараспашку, нисколько не скрывая, что приехали сюда только для того, чтобы весело провести время и покутить. Там шло разливанное море: слышались и крики, и взрывы пьяного хохота, и отрывки несвяз­ных речей сомнительного достоинства, иногда на скверном нижегородско-француз-ском жаргоне. Там относились с кондачка и к Светлояру, и ко всем сложным явлениям светлоярской жизни, заслуживающим само­го серьезного внимания. Прокисшие «слив­ки» местного общества неприлично шутили над всею светлоярскою обстановкою и над простым народом, собиравшимся здесь да­леко не для шуток.

Еще днем в разных пунктах Светлояра приходилось натыкаться на эти группы без­вкусно и аляповато разряженных дам и ка­валеров, везде сновавших без толку, со сво­ими некрасивыми ужимочками, хохотом и беспардонным отношением ко всему окру­жающему. Модные шляпки некоторых уезд­ных дам и девиц — эти нелепые аршинные колеса, на всяком месте поражающие своим безвкусием, здесь, в светлоярской обстанов­ке, были просто возмутительны. Не менее отличались костюмами и уездные кавалеры.



«Перед тихими водами Светлояра, этой вековой народной святыни»


Особенно поражал один из ветлужских земских начальников — необычайной толщины молодой человек, с бабьим лицом и брюхом беременной женщины, догадавший­ся нарядиться в чесунчовую рубаху, плотно облегавшую его противные жирные формы. И когда такое смехотворное «бебе» появля­лось на горах Светлояра в компании неле­пых дамских шляп колесом, среди строгих, темных большею частью, костюмов народа, получалось впечатление чего-то нелепого, комедиантского, анекдотического... А ког­да такое великовозрастное бебе начинало своим сладеньким и сюсюкающим бабьим голоском «занимать» своих дам пошлыми шуточками над окружающим, становилось и совестно за них, и жалко их, и больно за на­род, выделяющий из себя и такие «сливки».

Когда ночью они все собрались в одном месте и обнаружили откровенно, ради како­го «своего дела» они сюда понаехали с раз­ных концов соседних уездов, когда они бес­церемонно стали кутить «на всем честном народе», собравшемся сюда для других, со­вершенно серьезных целей — картина полу­чилась поистине отвратительная и дикая...

Таким, чисто варварским неуважением к месту религиозных сборищ народа может заражаться только некультурное русское об­щество. .. Как бы ни были наивны и прими­тивны здесь проявления народной религиоз­ной жизни, но раз народ не получает другой здоровой пищи от своих представителей и руководителей, последние не вправе отно­ситься с презрением к тому, чем живет на­родная душа, бродящая в потемках.

Самый обширный кружок составляла группа «временных статистиков», работав­ших это лето в соседних земствах. На Свет-лояр собралось их «отдохнуть» от статисти­ческой работы до 30 человек. Это была самая шумная, даже буйная, и самая пьяная группа. .. Состояла она, к удивлению, из студентов разных цветов и погонов, семинаристов и т.п.

Часть этого кружка (кажется семина­ристы) устроила пение из светского репер­туара, словно нарочно выбравши место по соседству с часовней, т.е. поближе к толпам дремавших и бодрствовавших «на горах» богомольцев... Это было уже чистое издева­тельство над народом, и народ запротестовал и заставил безобразников прекратить пение.

Затем произошла какая-то пьяная свал­ка между кучерами, с требованием урядни­ка, протокола... В свалку почему-то встряли взвинченные винными парами «временные статистики», с кем-то сцепились и долго орали, потрясая воздух и тонкими юриди­ческими терминами, и крупною нецензур­ною бранью...

Словом, вышло нехорошо... И совестно становилось за все это безобразие и перед чинными толпами народа, с серьезными думами на лицах, и перед тихими водами Светлояра, этой вековой народной святыни, и перед тихо мерцавшими на небе миллиар­дами чистых звезд...



XI

Костер наш потухал, и около него под­ремывали и наши спутницы, и случайно на­бредшие на тепло путники. Я бодрствовал, перебирая все пережитые за день светлоярские впечатления.

В соседних кружках — и «временных статистиков», и толстомясого, брюхатого «бебе», и других, постепенно все утихло и успокоилось. Временами только срывались кони с привязей и убегали, чуть не налетая на наш стан, будя и пугая дремавших. Но скоро и кони успокоились, и все затихло в предрассветной тишине.

Тихо было на озере, и на берегах его, и «на горах». Везде почти дремал народ... И мысли невольно неслись к его духовной дремоте, к его богатым, нетронутым силам, которые или дремлют также, как тратятся бесплодно на толчение воды, да на усилия открыть давно отпертые двери... Когда же он проснется, и когда найдет разумный вы­ход для своих титанических сил?.. Светло-яр молчал и не давал ответа... Да и кто его даст?!

А воображение рисовало картины ново­го, в недалеком грядущем, Светлояра, ког­да народ так же будет здесь собираться по традиции, но не для дебатов об антихристе и т.п. дребедени, а для обсуждения и своих жизненных дел, и высших вопросов жизни. Это будет вольное и свободное народное вече, собирающееся по своей инициативе и надобности, без протоколов и иной мертвя­щей формалистики. Какие живые речи поль­ются тогда у свободного культурного народа на горах светлоярских, освободившихся от всяких наростов схоластики и казуистики... Какая сила и правда почуются тогда в этих свободных речах на вольном просторе светлоярского веча!



Приводится по журн.: Русское богатство, 1905, № 6, с. 131-158.



С озером Светлояр, ныне памятником природы федерального значения, находящимся на территории Воскресенского района, как известно, связана легенда о граде Китеже. Озеро было в XIX веке местом па­ломничества множества верующих, принадлежавшим к различным течениям христианства, особенно много людей собиралось 24-26 июня — на Владимирскую. Этот момент и выбрал для своей поездки на озеро Оглоблин, чтобы понаблюдать паломников, послушать их рассуждения и споры.

Из села Благовещенского (ныне Воскресенского района) вместе со своими знакомыми (вероятно, среди них был Поливанов) Оглоблин едет через не сущест­вующие теперь деревни Шурговаш и Орловка по уже заросшей ныне дороге к селу Владимирскому.

Светлояр,с которым связано множество поверий в первую очередь старообрядческого населения лес­ного Заволжья,стал к середине XIX века местом про­ведения ежегодной ярмарки и религиозных дискуссии между представителями разных вероучений. 06 этом сообщали многие авторы того временило только Оглоблин смог донести до читателя суть происходив­шего, изложить позиции спорящих, рассказать о свя­занной с озером обрядовости. Это и придает особую ценность его запискам. Пафос очерка — желание по­казать важность духовного начала, проблемы веры в жизни народа, ответов на важнейшие нравственные вопросы. В этом смысле споры на озере, даже схо­ластические, бездарно направляемые православной церковью, представляются путешественнику бесцен-ными,их потенциал в развитии представлений о мире непременно раскроется в будущем. Очерк подводит к мысли о глубоком кризисе русской православной цер­кви в начале XX века. Также нет перспективы у той «интеллигенции» и «аристократии», которая приеха­ла на этот необычный праздник к озеру — что делать, если эти люди лишены духовного начала, какими бы они себе ни казались.







ИЗ ВЕТЛУЖСКИХ ВПЕЧАТЛЕНИЙ

(отрывок)



I.

Приветлужье до сих пор сохраняет своеобразную прелесть старорусского захо­лустья, туго поддающегося всяким «новым веяниям». Этот край заселен русским пле­менем с незапамятных времен. Инородцев давно уже здесь нет, и об них напоминают только немногие инородческие названия рек, урочищ, селений.

Заселялся этот лесной край, как и все верховое Заволжье, вольной колонизацией. В здешние вековые леса укрывались все, искавшие воли и свободы от тяжелой жизни в московской Руси. Бежали сюда крестьяне, холопы, казаки, стрельцы и другие служи­лые и жилецкие люди. В дремучих лесах по рекам Унже, Керженцу, Ветлуге селились беглецы, устраиваясь по-своему и долгие годы не зная «государевых» властей.

С конца XVII века к этим вольным на­сельникам Приветлужья потянулась масса староверов, уходивших от преследований господствующей церкви. Они основали много поселков и иноческих скитов, сде­лавшихся значительными центрами «ста­рой веры». Скиты были уничтожены пра­вительством в половине прошлого века, но старообрядчество оттого не ослабело, даже напротив. Как раньше оно давало тон всему Приветлужью, так и доселе традиции ста­рой веры живучи даже среди «православно­го» населения края.

Приверженность православных ветлу-жан ко всякого рода «старинке» прогляды­вает на каждом шагу — в обрядах, обычаях, костюмах и проч., как и во многих воззре­ниях народа. Так, большинство крестьян употребляют и дома, и в церкви, и везде не


православное троеперстное крестное знаме­ние, а старообрядческое двуперстие. Духо­венство тактично поступает, не придираясь к этому пережитку старины, как и к другим проявлениям ее, например, к строго уста­новленному старообрядческому порядку, чтобы в церкви женщины стояли отдельно от мужчин, налево от входа.

Ветлужанки доселе носят красивые ста­ринные сарафаны, отрицательно относясь к безвкусным «городским» платьям, надевают головные платки на старообрядческий ма­нер — «в роспуск», предпочитают в одеж­де темные цвета и проч. Мужчины больше придерживаются длиннополых кафтанов, и редкие носят «спинжаки», в которых, види­мо, чувствуют себя неловко.

Редкие из мужчин курят (нюхающих больше), хотя к куренью относятся снисхо­дительно, чего нельзя сказать о женщинах, особенно пожилых, неодобрительно отзы­вающихся о курильщиках: «набаловались-де на стороне»... Многие женщины не пьют чаю, скрывая мотивы отказа, но, очевидно, придерживаясь старообрядческого взгляда на эту «отчаянную траву», которая-де «от Бога отчаевает», как «кофий строит ков на Христа»... Редко кто из ветлужан употреб­ляет такую «нечисть» как зайцы, раки, дичь, ссылаясь на пример «отцов-дедов». Неко­торые женщины, даже нестарые, совсем не едят «убоинки» (всякого мяса).

До сих пор некоторые ветлужане избе­гают ездить на пароходах, считая их «чер­товыми машинами», с которыми грех свя­зываться... Спрашиваю одного старика из деревни Прудовки (Варнавинского уезда).

— Бывали вы в Нижнем?

— В Бору был, Нижний издали погля­дел. ..

— Что так?

— Да так... Не довелось... — замялся старик, скрывая правду.

Человек дошел до села Бора, лежащего напротив Нижнего, но переехать Волгу не решился: его смутили «чертовы машины», в изобилии бороздящие реку, да и переправ­ляться через нее надо на паровом пароме, а в лодке страшновато...

Точно так же относятся многие ветлу-жане к железным дорогам, видя в них «ог­ненных змиев», о появлении которых много лет назад прорицала-де какая-то местная «пророчица»...

Еще недавно браки православных со­провождались, подобно старообрядческим, фиктивным увозом невесты, т.е. с согла­сия ее родителей проделывался обряд уво­за. Но и теперь еще практикуется «выкуп» невесты, цена которого колеблется между пятьюдесятью и полутораста рублями и выше. Выкуп взимается в пользу родителей невесты во время привоза сундука с ее при­даным — платьем, бельем и т.п. (деньги не даются в приданое). Родня невесты приво­зит сундук на другой день свадьбы, ставит его на дворе, усаживается на сундук и ждет выкупа, не отдавая без него сундука. Не же­лающие или не могущие платить выкупа прибегают к разным уловкам, чтобы овла­деть приданым. Родня одного молодожена, спрятавшись на сеновале, под которым рас­положились на сундуке родные молодой в ожидании выкупа, неожиданно сбросила сено на разряженных поезжан. Те с перепу­гу разбежались, а противная сторона быстро втащила сундук в избу, отделавшись таким образом от выкупа.

Нередко завязываются родственные связи между православными и старовера­ми. Смешанные браки венчаются в «вели­короссийских» церквах. Рассказывали про одно венчанье, как жених-старовер стоял в «никонианской» церкви бледный, дрожа всем телом, с растерянным взглядом и про­павшим голосом... А поезжане жениха всю службу хохотали, издеваясь над своим това­рищем, «попавшим в беду»...

Старики и старухи, родившиеся в гос­подствующей церкви и всю жизнь к ней принадлежавшие, перед смертью нередко переходят вдруг в старую веру, говоря: «те­перь пришла пора спасаться»... Церковь их не удовлетворяет, а нелюбовь к духовенс­тву, слишком по-чиновничьи относящему­ся к пастырским обязанностям, облегчает полный разрыв с церковью в решительный момент. Наталкиваясь на попов-бюрокра­тов, ведущих нередко безобразную жизнь, колеблющиеся резонно говорят: «Как к та­кому попу итти на исповедь?! Лучше сне­су свои грехи благочестивой старухе»... И идут «спасаться» перед смертью к старо­обрядческим «наставникам» и «наставни­цам»...

Всего ярче старообрядческие настрое­ния православных ветлужан сказываются в том пиэтете, с каким они относятся к чисто старообрядческой святыне — к известному озеру Светлояру (в Макарьевском уезде Ни-жегород. губ.). Подобно староверам, и пра­вославные называют озеро «Святым» или «Светлым», имя же «Яр» отбрасывается, как непонятное теперь народу. Давным-дав­но уже позабыто, как в незапамятные вре­мена на берегах озера происходили веселые празднества в честь старорусского бога жиз­ни — «Светлого Яра, Ярилы».

Все это быльем поросло, и уже более двухсот лет озеро Светлояр привлекает на­родные толпы для других целей: веселые Ярилины праздники сменились скорбными молениями староверов, создавших поэти­ческое сказание «о великом граде Китеже», который был «на горах» озера, но исчез в ста­родавние времена, продолжая незримо жить «до последних времен», когда снова появит­ся. .. Но и теперь раз в году, именно в ночь на 23 июня (на «Аграфену-Купальницу», за сутки до «Ивана-Купала») град Китеж может обнаружить свою таинственную жизнь оку и уху самых «избранных сосудов» из «людей древляго благочестия»... Но, кроме послед­них, на собрания у озера 23-24-го июня из­давна направляется и масса православных.

В известном романе Мельникова-Пе-черского «В лесах» даны картины светло-ярских сборищ 1840-50-х годов, когда озеро было исключительным достоянием старо­веров. Но в позднейшее время православие решительно вторглось в пределы Светлояра и дало ему новую окраску: построили пра­вославную часовню, завели миссионерские прения и проч. В соседнем селе Владимирс­ком (Люнда тож) открыли ярмарку в наибо­лее чтимые дни 23-24 июня. Ярмарочные элементы значительно умалили стародав­нюю святость и чистоту озера.

Больно все это сердцу старообрядцев, не узнающих теперь «своего» озера... Но они не в силах совсем отказаться от него и целиком уступить «никонианам». Старове­ры продолжают собираться здесь 22-24-го июня, но уже не в прежнем подавляющем количестве, уступая первое место право­славным. Вместо этих шумных дней старо­веры собираются на Светлояре 29-го июня и в другие праздничные дни.

Что именно тянет сюда православ­ных — сами ветлужане не дают на это опре­деленного ответа. Спрашиваю как-то прудо-вянок, очень богомольных женщин:

— Почему православные собираются на Светлояре?

—Да там часовня... служат молебствия, читают акафисты... Ну, и ярмарка тоже при­влекает. ..

— А раньше, пока часовни не было, не собирались православные?

- Мы не помним, когда часовня пос­тавлена, а старики сказывали, что они и без часовни ходили на Святое озеро...

— Да зачем же ходили?.. У староверов есть предание о граде Китеже, когда-то сто­явшем на озере... Для них это место свя­тое. .. А чем оно свято для вас?

— Да уж так... привыкли туда ходить... и отцы-деды всегда ходили.

И больше ничего не мог добиться... Очевидно, это в глубине русским право­славным ветлужанам не чужды старообряд­ческие предания о «великом граде Китеже» и связанные с ним верования и чаяния...

Православная старушка, жившая в бо­гаделенной избе при светлоярской часовне, была откровеннее прудовянок и с восторгом говорила мне, когда я осматривал озеро:

- Много лет я тута живу, на нашем
Святом озере, и не упомню, сколько много
лет... И никуды-то меня не тянет отселе-
ва: больно у нас хорошо!.. Тута и помру...
Иные этто побывали и в старом Ерусалиме,
и на Соловках, и в Киеве, и в прочих святых
местах... А пошто мне туды ходить?! И тута
место больно свято!.. Посвятей будет иных
прочиих местов...

Такой откровенный взгляд православ­ных на святость озера Светлояра далеко не исключительный и зародился, несомненно, под влиянием старообрядческих легенд о Китеже. Таким образом, все усилия право­славного духовенства, направленные к ума­лению старообрядческого значения Свет-лояра, только сыграли в руку последнего и посодействовали распространению его сре­ди православных ветлужан...

Редкий православный из соседних уез­дов (Макарьевского, Семеновского, Варна-винского, Ветлужского и др.) не побывает несколько раз в жизни на Светлояре, а мно­гие обязательно ходят туда каждое лето. Все волею-неволею прислушиваются к старообрядческим толкам об озере и более или менее проникаются ими. Равнодушные раньше к Светлояру, православные смотрят теперь на озеро, как на святыню, но святость его понятна только из старообрядческих ле­генд о Китеже... И православные идут туда такими же массами (в дни 22-24-го июня), как и староверы.

В первый раз мне пришлось быть на Светлояре в начале июня, в воскресный день, но и тогда я встретил на озере несколько де­сятков богомольцев и богомолок (последних больше), как староверов, так и православных. Те и другие чинно ходили, с благоговением осматривая озеро и «горы» (западный возвы­шенный берег), или сидели на зеленых бере­гах, в тени вековых дубов, мирно беседуя об озере, или читая вслух рукописные «сказания о великом граде Китеже». Но больше попа­дались молчаливые группы людей, углублен­ных в свои думы я не сводящих со Светлого озера глаз, затуманенных слезою... Многие были с котомками на плечах и с посошками в руках, так как пришли они издалека, может быть, за сотни верст.

Все толпились на берегах озера, а около неуклюжей православной часовни, постро­енной в чисто сарайном «стиле», не было ни души... К часовне даже не проторена тропа и взбираться к ней приходится по очень кру­тому зеленому скату высокого холма.

Лет тридцать назад «на горах» видне­лись в одном месте следы фундаментов ка­кой-то большой постройки. Камень частью растащили жители села Владимирского, а остальные фундаменты затянуло землею и лесной порослью. Следовало бы археоло­гам порыться тут, чтобы решить вопрос о древности фундаментов: может быть, это остатки действительного Китежа, некогда разрушенного татарами.

Аналогичные легенды об исчезнувших городах, монастырях, церквах приурочива­ются ко многим озерам Поволжья и При-ветлужья. Подобную легенду пришлось слышать о маленьком озерке, лежащем на лугах деревни Асташихи, на правом берегу Ветлуги, в двух верстах ниже села Благо­вещенского. Озеро почти круглой формы и имеет до шестидесяти сажен в окружности. Оно очень глубоко, как говорят асташихин-цы: «четыре вожжи связывали и опускали камень, а дна не достали»... В озерке не ку­паются, вследствие глубины и еще потому, что в нем «гуляет большуща рыбина и пу-жат народ»...

Об этом-то озерке местные жители го­ворили: «слыхали-де от своих стариков, что тута был город, который прозывался Монас­тырем, и тот-де старинный город не весть когда провалился в озеро»... Не было ли тут какого монастыря, исчезновение которого подало повод к возникновению асташихин-ской легенды об исчезнувшем «городе»?..



III

В последнее время в Приветлужье явил­ся довольно неожиданный, но очень силь­ный противовес влияниям сухого, книжно­го, формалистического старообрядчества, в лице чисто рационалистической секты «немоляков», идущих много дальше южно­русского штундизма.

Немолячество, все более и более рас­пространяющееся в разных местах России, то как определенная секта, то в зародышном состоянии протеста против формализма гос­подствующей церкви, на Ветлугу занесено из Макарьевского (Нижегородской губ.) уезда, где центрами его считаются село Шалдеж и деревня Малиновка. Сюда же оно проникло из села Покровского Семеновского уезда. В Варнавинском уезде учение немоляков рас­пространилось главным образом в Благове­щенской и Овсяновской волостях. Отсюда оно перешло в Заветлужье — в Воздвижен­скую волость (Макарьевского уезда) и др. Главным центром ветлужских немоляков считается деревня Шурговаш Благовещен­ской волости.

Официальные данные насчитывают на Ветлуге немоляков чересчур скромно — всего несколько десятков дворов. В действи­тельности же количество их надо исчислять сотнями, и то, если иметь в виду только яв­ных немоляков, совсем порвавших с право­славною церковью. А сколько же найдется тайных немоляков, скрывающихся «страха ради иудейска»?.. Не нужно также забывать, что немолячество привлекает не одних пра­вославных, но и староверов.

Ветлужские последователи этой срав­нительно новой секты безусловно отвер­гают не только все таинства и всю обрядо­вую сторону православной церкви (храмы, иконы, священство и т.д.), но и всякую сло­весную молитву, допуская одну «умную» (умственную), без слов, поклонов и крес­тного знамения. Словом, наружно они не молятся (отсюда и взято название секты), а только «вздыхают», размышляя о своих гре­хах. Священное писание немоляки читают и любимою книгою у них является псалтырь. Вообще, они предпочитают книги Ветхого Завета, а Новый Завет у них на втором пла­не, некоторые же немоляки даже совсем «не признают» последних книг, как и творений св. отцов и вообще богословской литерату­ры христианского периода.

По словам православных соседей, немо­ляки «не веруют ни в Христа, ни в Богороди­цу, но в Бога веруют»... Догматическая сто­рона их вероучения еще не сформировалась (как у донских и др. немоляков), находясь пока в первой стадии развития. Вообще, они отличаются веротерпимостью — «вся­кую веру уважают», некоторые даже имеют иконы в своих домах, но не для себя, а «для приходящих» православных и староверов.

В начале 1900-х годов в селе Шалдеж жила богатая старуха-немолячка, много помогавшая своим единоверцам. В ее доме было главное место собрания немоляков для чтения св. писания и собеседований.




 




Не зарегистрирован


Вход
Забыли пароль?
Регистрация








Вы можете помочь нам в нашей работе материально Номер счета на Яндекс.деньги: 41001841472790 Форум · Карта сайта
Светлояр, все права защищены.
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS